Леонид Гуревич – легендарная личность. Легендарная, прежде всего, потому что он был представителем очень редкой для документального кино профессии сценаристов. Его фильмы отличала, прежде всего, невероятная любовь к людям. Он не скрывал от зрителя отрицательных сторон характеров, но заставлял понять и полюбить героя со всеми его недостатками, увидеть в нем лучшее. Его герои прочно остаются в памяти, как настоящие друзья. Благодаря прекрасно выстроенной драматургии фильмы смотрятся на одном дыхании, невозможно не сопереживать. Кроме того, Леонид Абрамович был для многих любимым учителем, почти 20 лет он руководил мастерской неигрового кино на Высших курсах сценаристов и режиссеров.
Родился в Воронеже.
Окончил химфак ВГУ (1956), работал инженером в Саратове. В профессиональном кино с 1958 года (ЦТ, "Киргизфильм", "Экспериментальная киностудия").
По сценариям Л.А. Гуревича поставлено более 80 документальных и научно популярных фильмов. Более 40 из них отмечены наградами всесоюзных и международных кинофестивалей (Оберхаузене, Чикаго, Биаррице, Екатеринбург, Минске и др.).
С 1983 года — руководитель мастерской неигрового кино на Высших курсах сценаристов и режиссеров.
Член киноакадемии "Ника".
Член правления СК Москвы.
Ушёл из жизни 16 февраля 2001 года в зале прилётов аэропорта имени Дж. Ф. Кеннеди в Нью-Йорке.
"Очень трудно говорить о друге, который когда-то был учителем.
Последнее время он был обидчив и ревнив. На это у него были основания. Не поссориться с ним стоило усилий.
Первый раз увидел его в Ленинграде — начало 80-х. Леня появился там впервые за многие годы. Что-то произошло с ленинградскими снобами, и они решили позвать его председателем жюри на отчетную студийную конференцию. Он не сказал тогда ничего особенного — то же, что потом повторял множество раз и что многим очень надоело в последнее время, когда уже все были заняты технологиями, маркетингом и продюсерством.
Он говорил о нравственности, об обязанности документалистов искать в человеке высшую правду. И тогда он казался полным московским либеральным отморозком, на секунду взбаламутившим мерзлый ленинградский скепсис. Его выслушали, вежливо похлопали и даже между собой не обсуждали потом то, что он говорил. Зачем? Все правильно, но совершенно нереалистично и невозможно.
Больше его в Ленинград не приглашали. Нелепая ситуация, когда честность и прямота принимаются за банальность.
Окружали его в основном ученики, на которых, как известно, особо полагаться нельзя. Для сверстников и старых друзей он скорее был неудачником: режиссером не стал, игровое кино не снимал, даже игровые сценарии не писал.
Что он делает — прежняя компания представляла себе слабо да и не очень интересовалась. Корпоративность 60-х, или, как тогда говорили, каррас (кто теперь помнит воннегутовскую «колыбель для кошки»), распалась под натиском признания, академических успехов, эмиграции и бесчисленных смертей. В этом списке хорошие, звонкие имена... Иногда он чувствовал себя изгоем. Впрочем, как смотреть на удачи и поражения... Большинство надо просить, чтобы они тебе помогли, причем без особой надежды на результат. Леня постоянно находил людей, которые не просили его о помощи, но он считал, что им надо помочь. Он гонялся за ними и не предлагал, а говорил, что сделано что-то, что им пригодится. Те, кто никогда не мог найти в жизни подобного для себя интереса, чувствовали, что Леня самим существованием своим им просто хамит и оскорбляет.
Но был он самим собой и говорил всегда одно и то же, и слова находил такие, что слушали его и при советской власти, и при перестройке, и — значительно меньше — в последние годы.
Он не был дипломатом. Но чтобы заставить его отозваться о ком-то плохо, нужно было сильно потрудиться.
Больше всего в нем ценили конструктора — его умение в любом материале увидеть — его любимое слово — сопряжения. У него был редкий в нашей профессии уровень очевидности. Он утверждал, что литература важнее. И тем не менее бесконечно помогал собирать чужие картины. Казалось, ничего кроме результата его не интересует — он был готов работать даже с теми, кто был ему глубоко несимпатичен, если вдруг чувствовал, что у этого не симпатичного ему персонажа получается хорошее кино. Он работал на результат. Результатом было кино.
Он мог отнестись к сделанному тобой плохо и никогда этого не скрывал.
Но ни одна из его оценок не была унизительна, он просто сразу включался в работу. Доверие, которое к нему испытывали, завоевывалось десятками, иногда сотнями мелочей, с которыми ты сразу или погодя, но соглашался. А когда количество этих принятых тобой мелочей достигает критической массы, возникает ощущение — может быть, и там, где ты категорически с ним не согласен, он не совсем не прав? Он умел хвалить и умел ругать — от похвал ты не раздувался, на остальное не обижался. Он умел задавать вопросы, и он умел разговаривать.
Он никогда не рассказывал кинематографические байки, не интересовали они его и в чужом исполнении. Он говорил о том, что чувствовал, — о кино. Сейчас кажется, что он и был — кино.
Когда его называют диссидентом — это миф. Никогда он им не был. Наша профессия изначально публична, а Леня умудрился сохранить в ней интимность - поэтому хорошо он делал только то, во что верил. Он никогда не обращал внимания на власть, никогда не был «масштабно-социальным» в фильмах. Потому, что не царское это дело, надо думать о душе, смотреть в человека — и для власти это опаснее, чем все остальное. Он умудрялся в картинах не соприкасаться с системой, будто ее никогда не было. Поэтому в конце 90-х он мог позволить себе говорить то, что говорил в 70-е. Для многих это было скучно.
Шестидесятник? Да Бог его знает, кто это такие. Люди, обжегшиеся на своих наивных мечтах, но сумевшие приспособиться к реальности и сохранившие память. Леня нашел адекватную себе и своей молодости нишу, место, где он мог говорить правду. Почти не помню его рассказов о сложностях с картинами. Но практически всю жизнь он работал только на провинциальных студиях.
Не звали? Не хотел? Чувствовали в нем угрозу? Было такое замечательное слово — мелкотемье. К 86-му году у него был сделан 61 фильм. В фильмографии, написанной собственной рукой, он назвал только десять. Если когда-нибудь будет написана история документального кино — без фильмов Лени там не обойтись. Но это совсем другой разговор.
Когда долго и много говоришь с человеком, возникает ощущение, что знаешь его оси координат и в его мире можешь найти место непроговоренному. Иначе как бы мы разговаривали с мертвыми? А с Леней разговор продолжается.
И страшно было, когда случайно, по инерции, набрал его номер и услышал: «Вы позвонили Леониду Гуревичу. Оставьте свое сообщение, я свяжусь с вами как можно скорее». Не свяжется.
Образовалась пустота. Он уже не обидится, что ты давно ему не звонил, не буркнет: «...ей занимаешься». Он не... не... не... И некому стало показать снятый материал... Все время не покидает ощущение, что я остался Лене что-то должен. Что именно? Внимание, наверное, — то, чего никогда не бывает в избытке.
Я хочу, чтобы его помнили, чтобы понимали, что потеряли. С Леней ушло то, что для очень многих, не только для его учеников, было документальным кино.
Чем больше проходит времени, тем отчетливее чувство, что умер не просто Леня Гуревич — учитель, ставший другом и родным, — но в какой-то мере то документальное кино, в котором мы выросли и что-то делали. Грустно будет, если сеть, сплетенная Леней, порвется, растащенная нашими амбициями."
Евгений Голынкин,
статья о Л. Гуревиче,
опубликованная в журнале "Искусстве кино"
